13 март 2019 16:33

Напутствие бессмертным. Наука Жизни

В наше переходное время, когда многие развитые умы человечества трудятся над формированием новой парадигмы III тысячелетия, будет уместной для внимательного прочтения статья Елены Петровны Блаватской "Наука Жизни" из сборника ее трудов "Напутствие бессмертным". Написанная более ста лет назад данная статья не утеряла своей актуальности сегодня и для подготовленного читателя послужит отправной точкой в его дальнейшем плавании по бурлящим волнам Океана Жизни.  

Елена Петровна Блаватская: НАУКА ЖИЗНИ

Что такое Жизнь? Сотни философских умов и десятки опытных и ученых докторов задавались этим вопросом, но – без особого успеха. Завеса, наброшенная на первоначальный Космос и тайну появления в нем жизни, никогда не приподнима­лась даже перед серьезной и честной наукой. Чем больше носители официальной учености старались проникнуть сквозь ее плотные складки, тем более непроницаемыми для их взоров они становились, ибо эти ученые подобны искателям сокровищ, ко­торые бороздят моря в поисках того, что зарыто на их собственном огороде.

Что же это вообще за наука? Может быть, био­логия как изучение жизни в ее совокупном аспек­те? Нет. Тогда, может, физиология? Опять же нет; потому что первая оставляет проблему все той же неразрешенной загадкой Сфинкса; а вторая являет­ся скорее наукой смерти, нежели жизни. В основе физиологии лежит изучение различных органических функций и органов, необходимых для физического проявления жизни; но то, что эта наука называет живой материей, является, по сути дела, материей мертвой. Каждая молекула живого органа заключа­ет в себе самой залог будущей смерти; процесс уми­рания начинается в ней с момента рождения, дабы со временем она смогла уступить место следующей молекуле, которой в свою очередь уготован точно такой же конец. Каждый орган – естественная со­ставляющая любого живого существа – является всего лишь проводником, носителем какой-либо спе­цифической жизненной функции, представляя собой комбинацию недолговечных молекул. Таким обра­зом, совокупный живой организм всего лишь надевает маску жизни на непрерывный процесс умирания от­дельных своих частей. И следовательно, ни биоло­гия, ни физиология не могут быть названы ни На­укою Жизни, ни даже ее ответвлениями, поскольку изучают они не жизнь, но только видимость жиз­ни. В то время как философия замерла, подобно Эдипу, перед Сфинксом жизни, не решаясь произ­нести вслух парадокс, заключенный в ответе на за­данный вопрос, материалистическая наука, как все­гда, не страдающая избытком застенчивости и ни на йоту не сомневающаяся в собственной мудрости, пытается убедить и самое себя, и окружающих в том, что ей уже удалось раскрыть жуткую тайну суще­ствования.

Но что же мы видим на самом деле: удалось ей хотя бы приблизиться к порогу последней? Очевид­но, что ни самообман, ни опрометчивое определение жизни как простого результата усложнения молеку­лярной структуры не помогут ей приблизиться к ис­тине. А жизненная сила – неужели она и в самом деле только «фантом», как именует ее Дю Буа-Раймон? Хотя его едкое замечание на тот счет, что жизнь как самостоятельное понятие есть не что иное, как asylum ignorantiae для тех, кто ищет прибежища в абстракциях, когда конкретное объяснение невоз­можно, подходит скорее для самих материалистов, стремящихся отвлечь людей от очевидных фактов на­пыщенными и заумными словесами. Скажем, кото­рое из пяти подразделений жизненных функций, но­сящих столь претенциозные названия – архебиоз, биокроз, биодиэрез, биоценоз и биопародоз[1], смог­ло бы помочь какому-нибудь Хаксли или Геккелю приоткрыть завесу тайны зарождения простейшего муравья, не говоря уже о человеке? Боюсь, что ни одно.

Поскольку жизнь и все, что непосредственно с нею связано, является законной собственностью ме­тафизика и психолога, а физическая наука не име­ет на нее никаких прав. «То, что было, то и будет; и тому, что было, уже дано имя – человек», – вот ответ на загадку Сфинкса. Но здесь имеется в виду отнюдь не физический человек (во всяком случае, не в эзотерическом смысле). Скальпели и микроскопы могут помочь разгадать тайну материальных состав­ляющих оболочки человека; но они не в состоянии прорубить окно в человеческую душу, приоткрыть хоть сколько-нибудь более широкие горизонты познания бытия.

Похожее изображение

Только те мыслители, которые, следуя дельфий­скому методу[2], смогли разглядеть жизнь своей внутренней сущности; те, которые самым тщатель­ным образом изучили жизнь в себе, прежде чем переходить к изучению и анализу ее проявлений во внешней оболочке, могут рассчитывать на некоторый успех. Подобно средневековым философам огня[3], они прошли мимо иллюзорных проявлений света и огня в мире следствий и сконцентрирова­ли все свое внимание на порождающих их скры­тых причинах. И далее, восходя от последних к единой абстрактной причине, попытались проникнуть в тайну – настолько глубоко, насколько это позволяли интеллектуальные возможности каждого из них. Благодаря этим мерам, им удалось устано­вить, что 1) с виду живой механизм, именуемый физическим человеком, на самом деле является топливом, материалом, с помощью которого жизнь может проявлять себя; и 2) что внутренний человек получает в качестве компенсации за поддержание жизнедеятельности этого механизма дополнитель­ный опыт иллюзорного земного существования, именуемого физическими жизнями.

Одним из таких философов нашего времени не­сомненно является великий русский романист и реформатор, граф Лев Николаевич Толстой. В том, что его взгляды близки к эзотерическим и философским учениям высшей теософии, можно убедиться, вни­мательно прочитав несколько фрагментов из его лек­ции, прочитанной в Москве перед тамошним Пси­хологическим Обществом.

Похожее изображение

Анализируя проблему жизни, граф просит ауди­торию, в интересах рассуждения, ненадолго допустить возможность невозможного. Вот что говорит лектор:

Допустим на минуту, что современная наука смогла узнать все, что хотела знать о жизни; что уже известно, каким образом неорганическая материя, вследствие обычной адаптации, породила материю органическую; что процесс преобразования природных сил в чувства, волю и мысли, равно как и все прочие вопросы, ясны и понятны теперь не только городскому студенту, но даже и сельскому школьнику.

Следовательно, я знаю теперь, каким образом те или иные мысли и чувства порождаются теми или иными движениями. И что же с того? Смогу ли я преднаме­ренно создавать и направлять такие движения, чтобы вы­зывать в своей голове необходимые мне мысли? К тому же вопрос о том, какие именно мысли и чувства следу­ет вызывать в самом себе и в окружающих, до сих пор не только не решен, но даже и не поставлен на обсуж­дение.

А ведь это, по сути дела, и есть единственный фунда­ментальный вопрос и стержневая идея жизни.

Наука сфокусировала свое внимание лишь на неко­торых проявлениях, сопутствующих жизни, и теперь, по ошибке[4] приняв часть за целое, называет эти проявления жизнью во всей ее совокупности...

Вопрос, неотделимый от идеи жизни, состоит не в том, откуда берется жизнь, а как необходимо прожить эту жизнь; только начав с этого вопроса, можно надеяться хоть сколько-нибудь приблизиться к решению проблемы существования.

Ответ на вопрос «Как нам следует жить?» представляется настолько очевидным, что люди считают его едва ли заслуживающим внимания.

...Каждый должен стараться прожить свою жизнь наи­лучшим образом – вот и все. На первый взгляд эта ис­тина кажется простой и общеизвестной; но на деле это далеко не так просто и не так хорошо известно, как мы привыкли полагать...

Поначалу понятие жизни представляется человеку хорошо знакомым и самоочевидным. Сперва ему кажется, что жизнь сосредоточена в нем самом, в его соб­ственном теле. Но как только он попытается отыскать местоположение жизни в какой-либо конкретной точке своего тела, сразу же возникают проблемы. Жизни нет в волосах, и в ногтях ее тоже нет; нельзя назвать ее средоточием также и ноги или руки, поскольку мно­гие люди с ампутированными конечностями продолжа­ют жить. Единоличным вместилищем жизни не являют­ся ни кровь, ни сердце, ни мозг. Она везде и нигде. И приходится делать вывод: жизнь не тождественна ни одному из органов живого организма в отдельности. Тогда человек начинает искать жизнь во времени, что, опять же, представляется на первый взгляд делом не­сложным... Но и здесь, как только человек приступает к исследованиям, оказывается, что это намного слож­нее, чем он думал. Вот например, я живу на свете уже пятьдесят восемь лет, если верить записи в моем цер­ковном свидетельстве о крещении. Но можно подсчи­тать, что из этих пятидесяти восьми лет более двадцати я потратил на сон. И как же мне к ним относиться? Жил я все эти годы или нет? А как быть с теми меся­цами, что я провел в утробе, и годами, проведенными на руках у моей няни, – можно ли назвать их жизнью? Опять же, я знаю, что из оставшихся тридцати восьми лет добрую половину я тоже «проспал», поскольку не размышлял, но лишь совершал автоматические движе­ния; и следовательно, я также затрудняюсь сказать, точно ли я жил в это время или нет. Может, и жил, но скорее, как растение. И получается, что во времени, как и в теле, жизнь везде и нигде. Но тогда естественно воз­никает вопрос – откуда берется эта жизнь, местонахож­дение которой я никак не могу проследить? Теперь-то я возьмусь за эту проблему всерьез... Но даже в этом случае то, что сперва представлялось мне не слишком сложным, со временем начинает казаться невозможным. Очевидно, что до сих пор я искал не жизнь, а что-то другое. И значит, раз уж нам так нужно отыскать местонахождение жизни (если, конечно, нам это действи­тельно нужно), то искать его следует не в пространстве и не во времени, не в виде причины, не в виде след­ствия, но как нечто, что я могу познать в самом себе, абсолютно независимое от пространства, времени и причинности.

Все, что нам остается делать, – это изучать себя. Но как разглядеть жизнь в самом себе?

Картинки по запросу изучать себя

Вот как я познаю жизнь. Начнем с того, что я знаю, что живу; и что живу я, желая для себя только хороше­го. Я желаю этого столько, сколько знаю сам себя, – с утра и до вечера. Все, что живет вне меня самого, пред­ставляет для меня большой интерес, но лишь постоль­ку, поскольку это может содействовать моему благопо­лучию. Вселенная важна в моих глазах только потому, что она способна дарить мне удовольствие.

Но с этим заключенным во мне знанием моего су­ществования сопряжено еще одно немаловажное зна­ние. Неотделимо от той жизни, которую я ощущаю, существует и другое познающее начало, а именно: ок­ружающий меня и отделенный от меня мир, заполнен­ный живыми существами, занятыми, как и я, инстинк­тивной реализацией своих исключительных жизней. Все эти существа живут ради своих собственных интересов, абсолютно чуждых для меня, и не знают, да и не хотят ничего знать о моих претензиях на исключительную жизнь, и даже готовы ради достижения своих целей унич­тожить меня в любой момент. Но и это еще не все. Видя смерть существ, во всем подобных мне самому, я понимаю, что и мне – мне, драгоценному, в котором только и теплится настоящая жизнь, – тоже уготован скорый и неотвратимый конец.

Кажется, что в человеке живут сразу два «я», кото­рым никак не удается достичь согласия; и потому эти два «я» ведут меж собою нескончаемую борьбу, стара­ясь избавиться друг от друга.

Одно «я» говорит: «Только я живу по-настоящему; у всех остальных – только видимость жизни. Следователь­но, raison d'etre всей Вселенной заключается в том, что­бы мне было хорошо».

Другое «я» возражает: «Вселенной до тебя нет ника­кого дела; она живет ради своих собственных целей и не заботится о том, счастлив ты или нет».

И жизнь от этого становится невыносимой!

Первое «я» говорит: «Только я заслуживаю удовлет­ворения своих стремлений и желаний, и только для этого мне нужна Вселенная».

Второе «я» отвечает: «Вся животная жизнь стремится к удовлетворению своих желаний. И эти животные же­лания удовлетворяются за счет и в ущерб другим жи­вотным; отсюда и бесконечная борьба между животны­ми видами. Ты тоже животное и потому принужден бо­роться. И как бы ты ни был удачлив в этой борьбе, дру­гие борющиеся существа рано или поздно тебя одолеют».

Это еще более жутко! И жизнь становится еще не­выносимее...

Но гораздо ужаснее всего вышесказанного следующее обстоятельство:

Первое «я» говорит: «Я хочу жить; я хочу жить веч­но».

И второе «я» отвечает: «Ты непременно умрешь – может, уже через несколько минут; и все, кого ты лю­бишь, тоже умрут, потому что и ты и они разрушаете свои жизни с каждым движением, приближая тем самым страдания и смерть и все то, что ты так ненавидишь и чего больше всего боишься».

И это самое худшее...

Отвратить эту неизбежность невозможно... Можно заставить себя не двигаться, не спать, не есть, даже не дышать, но заставить себя не думать нельзя. Человек мыслит, и эти мысли – мои мысли – отравляют каж­дый миг моей жизни, моего земного существования.

Едва только человек начинает сознательную жизнь, как это сознание принимается неустанно повторять ему – изо дня в день, снова и снова – одно и то же. «Жить той жизнью, которую ты видишь и чувствуешь, огляды­ваясь на свое прошлое; жизнью, которою живут живот­ные и многие люди; жизнью, которая сделала тебя тем, что ты есть сейчас, долее невозможно. А если будешь упорствовать, тебе так никогда и не удастся уклонить­ся от борьбы со всем миром существ, живущих так же, как и ты – ради себя самих; и тогда эти существа не­минуемо тебя уничтожат»...

Изменить эту ситуацию никак нельзя. Нам остается только одно – то, что делает каждый, кто, начиная жить, переносит цели своей жизни на внешние объек­ты, пытаясь потом достичь их... Но, как бы далеко ни отодвигал человек эти объекты от своей собственной личности, по мере очищения его разума все они пере­стают его удовлетворять.

Бисмарк, объединивший Германию и диктующий ны­не свою волю всей Европе, равно как и его повар, ко­торый стряпает ему обеды, поглощаемые менее чем че­рез час после их приготовления, не могут не замечать (если, конечно, их мышление в состоянии хотя бы при­близительно оценить  результаты их собственных дей­ствий)   существующего  неразрешимого   противоречия между тщетой и глупостью своих трудов и незыблемос­тью и разумностью того, что существует вечно. Если бы они только задумались об этом, то оба неизбежно при­шли бы к следующим выводам: во-первых, сохранность обеда князя Бисмарка, так же как и сильной Германии, целиком зависит: в первом случае – от полиции, а во втором – от армии, то есть – от бдительности и добро­совестного исполнения ими своих обязанностей. По­скольку всегда могут найтись голодающие люди, гото­вьте проглотить вместо князя его обед, и страны, кото­рые использовали бы любую возможность стать такими же могущественными, как Германия. Во-вторых, ни обед князя Бисмарка, ни мощь Германской Империи не со­впадают с целями и задачами вселенской жизни, но на­ходятся в вопиющем противоречии с ними. И в-треть­их, тот, кто готовил обед, равно как и тот, кто усилил Германию, оба вскорости умрут, так же как неизбежно исчезнут и обед и Германия. Единственное, что останет­ся, это Вселенная, которой нет никакого дела ни до обеда, ни до Германии и которая вряд ли станет беспо­коиться о тех, кто состряпал и то, и другое.

По мере совершенствования своего интеллекта че­ловек все более убеждается в том, что счастье, связанное с его личностью, является не достижением, но необходимостью. Личность – это только то исходное состояние, с которого начинается жизнь, и конечный предел жизни...

Меня наверняка спросят: где же в таком случае на­чинается жизнь и где она заканчивается? А где закан­чивается ночь и начинается день? Где в полосе прибоя заканчиваются владения моря и начинаются владения суши?

Но существует день, и существует ночь; есть суша, и есть море; есть жизнь, и есть не-жизнь.

С тех самых пор, как мы начинаем осознавать, что живем, наша жизнь раскачивается, подобно маятнику, между двумя крайностями.

Одна из этих крайностей – абсолютное безразличие к жизни бесконечной Вселенной, когда вся энергия направлена исключительно на удовлетворение собственной личности.

Вторая крайность есть полный отказ от личностного, проявление безграничного интереса к жизни Вселенной и достижение гармонии с нею; переключение всех желаний и воли с самого себя на бесконечную Вселенную и на все обитающие в ней создания[5].

Чем ближе к первому пределу, тем меньше жизни и блаженства; чем ближе ко второму, тем жизни и блаженства больше. Таким образом, человек все время движется от одного края к другому и обратно; то есть он живет. Это движение и есть жизнь.

Когда я говорю о жизни, следует помнить, что понятие это в моем представлении неразрывно связано с сознательной жизнью. Я не знаю никакой другой жизни, кроме осознанной; и никто другой не знает, да и не может знать.

Мы называем жизнь – жизнь животных – органической жизнью. Но это еще не жизнь, а только определенное состояние, или стадия жизни, одно из ее проявлений.

Но чем же является это сознание, или разум, насущные потребности которого вытесняют личность и направляют энергию человека на внешний мир, возвышая его до состояния, которое мы называем благословенным состоянием любви?

Что такое сознательный разум? Чему бы мы ни давали определение, мы делаем это с помощью нашего сознательного разума. Но с помощью чего мы сможем дать определение самому разуму?..

Если мы все определяем с помощью нашего разума, то, следовательно, сам сознательный разум не может быть определен. И все-таки все мы – каждый из нас – не только знаем о нем, но и более того – это единственное, о чем мы можем знать наверняка...

Это все тот же самый закон – закон жизни каждого органического (животного или растительного) существа, с той лишь разницей, что в жизни растения мы видим результат действия разумного закона, а закон сознательного разума, которому все мы подчинены (так же как дерево подчинено своему закону), мы не только видим, но и можем сами его исполнять...

Мы уже выяснили, что жизнь и наша жизнь – это совсем не одно и то же. И что в непонимании этого кроется корень всех заблуждений. Вместо того чтобы изучать жизнь, которую мы ощущаем внутри себя, абсолютную и исключительную, дабы познать ее (коль скоро это единственное реальное для нас знание), мы наблюдаем то, что лишено наиболее важного фактора, или свойства, жизни, а именно – разумного сознания. В этом мы похожи на человека, который пытается изучать некий объект исключительно по его тени или отражению.

Если мы знаем, что вещественные составляющие подчиняются в своих трансформациях деятельности всего организма, то знаем мы это не потому, что наблюдали или специально изучали эти процессы, но просто потому, что сами от природы обладаем таким организмом, а именно – своим физическим, животным телом, хорошо нам знакомым и представляющим собою материал для нашей жизни; то есть телом, над которым мы призваны работать, добиваясь его полного подчинения закону разума... Как только человек теряет веру в жизнь, как только он начинает считать жизнью то, что на самом деле – не-жизнь, он сразу же становится несчастным, ибо он видит смерть... А человек, который воспринимает жизнь такой, какой она видится ему в его собственном сознании, не знает ни страдания, ни смерти, поскольку смыслом жизни для него становится подчинение своей животной природы закону разума (подчеркну еще раз, что он не просто осознает свою способность сделать это, но испытывает насущную потребность в этом подчинении). Мы знаем, что такое смерть отдельных частиц животного тела. Мы знаем, что такое смерть животного и человека (как животного). Но мы ничего не знаем о смерти сознательного разума, да и не можем знать, просто потому что сознательный разум – это и есть жизнь. А Жизнь никак не может быть Смертью...

Жизнь животного – блаженство, поскольку оно не знает и не видит смерти и умирает, так и не осознав этого. Но почему тогда человек наделен этим даром – видеть и знать смерть, и почему смерть настолько ужасна для него, что временами он даже идет на самоубийство из одного лишь страха перед смертью? Почему это происходит? Потому что человек, который видит смерть, – больной человек, нарушивший закон своей жизни и не живущий более осознанно. Он сам превратился в животное, причем животное, также нарушившее закон жизни. Жизнь человека есть стремление к блаженству, но то, к чему он стремится, уже ему дано. Свет, сияющий в душе человека, и есть блаженство и жизнь; и этот свет никак не может быть тьмою, поскольку реально существует (и поистине, существует для человека) один только этот свет, озаряющий человеческую душу.

Мы привели этот достаточно пространный фрагмент из публикации замечательной лекции графа Толстого, поскольку он теснейшим образом перекликается с наиболее утонченными учениями универсальной этики истинной теософии. Его определение жизни в абстрактном ее понимании и образа жизни, коего должен придерживаться каждый искренний теософ (каждый – в соответствии и в меру своих естественных способностей), есть краткое практическое руководство, альфа и омега полноценной психической (если не духовной) жизни. В этой лекции встречаются фразы, которые могут показаться рядовому теософу слишком туманными и, возможно, незавершенными. Но взыскательный практический оккультист без труда поймет и согласится с каждой из них. Всю лекцию можно назвать трактатом по алхимии души. Ибо «единственный» свет, который пребывает в человеке, сияет вечно и никак не может быть тьмою, поскольку такова его внутренняя природа (хотя сопутствующее нам «животное» и может оставаться к нему невосприимчивым), это и есть тот самый «Свет», о котором исписали целые тома неоплатоники Александрийской школы, а пос­ле них – розенкрейцеры, и особенно алхимики (хотя его истинное значение до сих пор остается мрачной тайной для большинства людей).

Разумеется, графа Толстого нельзя назвать ни александрийским платоником, ни современным теософом; и еще меньше ему подходят определения розенкрейцера или алхимика. Но именно то, что последние скрывали за специфической фразеологией философов огня, намеренно смешивая космические превращения с духовной алхимией, великий русский мыслитель перенес из царства метафизики в практическую жизнь. То, что Шеллинг определил бы как осознание тождества субъекта и объекта во внутреннем Эго человека; то, что соединяет и отождествляет последнее со вселенской душой (что как раз и является тождеством субъекта и объекта на более высоком уровне или неведомым Божеством), – все это граф Толстой смог соединить, не покидая земного уровня. Он – один из тех немногих избранных, которые начинают с интуиции, чтобы закончить квази-всеведением. То, чего ему удалось достичь, – это превращение неблагородных металлов (животной массы) в золото и серебро или философский камень; то есть развитие и проявление высшей сущности человека. Аакахест низшей алхимии – это Всеобщий Дух[6], всепроникающий Божественный Дух высшего Посвященного; ибо алхимия была и остается духовной философией в той же степени, что и физической наукой (что до сих пор известно лишь очень немногим). И тот, кто не знает одного, вряд ли сможет разобраться и в другом. Аристотель не раз говорил об этом своему ученику Александру: «Это вовсе не камень, – говорил он о философском камне, – он есть в каждом человеке, в любом месте и во все времена и называется концом всех философов», так же как Веданта – конец всех философий.

Картинки по запросу загадка Сфинкса

В завершение этого очерка о Науке Жизни можно сказать несколько слов о вечной загадке, которую Сфинкс загадывает смертным. Не разгадать предложенную загадку – значит обречь себя на неминуемую смерть, поскольку Сфинкс жизни проглатывает непроницательных, согласных ограничиться одной только «животной» жизнью. Тот, кто живет для себя и только для себя, непременно умрет, как и говорит в лекции высшее «Я» своей низшей, «животной» половине. Эта загадка имеет семь ключей, и граф открывает ее одним из наивысших. Ибо, следуя образному описанию, данному автором книги «Алхимия или герметическая философия»[7]: «Настоящая тайна – хорошо известная и в то же время совершенно неизвестная каждому человеку; тайна, в которую он должен быть посвящен, или ему придется исчезнуть, как атеисту, – это он сам. Для него приготовлен эликсир жизни; но если человек выпьет его до того, как найдет философский камень, эликсир жизни станет для него эликсиром смерти; только Адепту и Эпопту он дарует истинное бессмертие и открывает истину – такой, какая она есть на самом деле – Aletheia, дыхание Бога, или Жизнь, сознательный разум в человеке».

Это и есть «алкахест, растворяющий все вещи»; и граф Толстой абсолютно точно разгадал эту загадку.

Картинки по запросу НАУКА ЖИЗНИ

__________________________

1.^ [132] Зарождение жизни, синтез жизни, разделение жизни, возрождение жизни и перенос жизни.

2.^ [133] Дельфийский метод (от назв. др.-греч. г. Дельфы, известного своим оракулом) – метод эксперт­ного прогнозирования путем организации системы сбора экспертных оценок, их матем.-статистич. об­работки и последоват. корректировки на основе ре­зультатов каждого цикла обработки.

3.^ [134] Философы огня – название, данное герметистам и алхимикам средневековья, а также розенкрейце­рам. Последние, будучи последователями теургов, считали огонь символом божества. Он являлся ис­точником не только материальных атомов, но и вместилищем духовных и психических сил, оживля­ющих их энергией.

4.^ [135] «По ошибке» в данном случае — не самый точный термин. На самом же деле люди науки прекрасно осознают, что все их учения о жизни – материалистическая фикция, каждый шаг которой идет вразрез с логикой и фактом. В этом конкретном вопросе наука оказалась поруганной и поставлен­ной на служение персональным пристрастиям и пред­намеренной политике искоренения в человечестве всякого ду­ховного устремления и возвышенной мысли. Правильнее бы­ло бы сказать «якобы по ошибке». – Е.П.Б[лаватская].

5.^ [136]  Это как раз то, что теософы лаконично называют – «жить жизнью». – Е.П.Б[лаватская].

6.^ [137] Алкахест низшей алхимии – это Всеобщий Дух... –  игра слов, на английском языке эта фраза звучит так: «The alcahest of the inferior Alchemist is the Allgeist...».

7.^ [138] ...автором книги «Алхимия, или герметическая философия»... – имеется в виду д-р Александр Уайлдер. 

Е.П.Блаватская "НАУКА ЖИЗНИ"

Прочитано 34 раз